Взглянул наверх, а он там янтарём переливается, так и манит к себе. Влез я повыше, умостился поудобнее — спиной к толстой ветке, и руку протянул за клеем. А она взяла да и прилипла к нему, ни за что не оторвать! Дёргал я, дёргал, как вдруг что-то зашелестело. Ветки раздвинулись, и между ними показал ась хищная наседкина голова. И прицеливается в мои глаза своим острым, как у орла, клювом. Хочу прикрыть глаза руками — и не могу: руки приклеены… Хочу закричать, позвать маму — и не удаётся: весь рот клеем забит… А наседкин клюв придвигается всё ближе и ближе. Вот-вот ударит…

И ударила!

И хорошо сделала, потому что я сразу же проснулся. Сижу, заспанные глаза протираю. Посмотрел налево — малинник густой стеной колышется. Стебелёк к стебельку наклоняется, шепчутся о чём-то. Птичка уже не поёт, улетела, наверное.

Сверху яблоки свисают, ждут, пока я до них доберусь. А в них солнце переливается и поигрывает веселыми желтыми лучами.

А рядом с моей раскладушкой стоят Наташа и Аннушка смущённо переминаются с ноги на ногу.

— В чём дело? — спрашиваю их. — Что тут стряслось?

— Я только мух отгоняла, — начала оправдываться, Наташа, пряча за спиной хлопушку. — У тебя муха на лбу сидел а.

— Она нечаянно, — вступилась за Наташу Аннушка. — Слишком уж приставучая муха была, никак не хотела улетать.

Ну что за народ пошёл! Разве дадут отдохнуть уставшему человеку!..

Я сердито посмотрел на них, молча сложил свою раскладушку и отправился в комнату.

Ежики

Вечером Наташа хотела увязаться за нами, но бабушка не разрешила.

— Спать пора, десятый час, — сказала она и принялась взбивать постель. — И не хнычь, ничто тебе не поможет.

Мама моя хотя и добрая, но слово у неё твёрдое. Это я знаю хорошо, когда-то и сам был ребёнком.

И Наташа, наверное, тоже знала об этом, потому что хоть и похныкала, но всё же быстро забралась в свою кроватку.